Четыре года на приходе в глубинке

15.04.2013 Четыре года на приходе в глубинке Провинциальная Россия делится на полуцивилизацию и настоящую глухомань. Меня больше интересовала последняя. Ещё в 1990-х, будучи редактором в одном из петербургских книгоиздательств, я для более сосредоточенной работы стал отлучаться из города. Появилась возможность наблюдать жизнь нескольких отдалённых приходов и принимать в ней участие. Этот период оказался одним из самых плодотворных и ценных, за что я благодарю Господа. С перерывами набегает срок в четыре-пять лет, проведённых мною в сельских храмах Тверской и Костромской областей.

Под полуцивилизацией я понимаю городки и сёла, которые стоят в стороне от «мейнстримных» путей, ограничены в своих возможностях, страдают от безденежья и недостатка рабочих мест, но вместе с тем тяготеют к крупным центрам и держатся в целом современного образа, стремясь разделить общий оптимизм последних лет. Приходская жизнь здесь в целом приближается к образу церковности больших городов. Деятельным батюшкам иногда удаются прекрасно организованные проекты и начинания.

Дальняя глубинка – это особый мир, который живёт по своим законам и во многом движется вспять по отношению к общему течению. В последние двадцать лет она охвачена процессом архаизации. Начатое с «перестройки», падение до сих пор остаётся не отыгранным и, судя по всему, вряд ли будет отыгрываться на значительных территориях России, отнесённых к бесперспективным. Вся «стабилизация нулевых» умещается здесь в регулярную доставку по деревням пенсий и бесперебойную подачу электричества. В продолжение 90-х так называемые веерные отключения и такие же веерные выплаты социальных денег делали глубинку тем, что называют словом «экстрим» - школой выживания. И, если основное направление развития страны определяется термином «постиндустриализм», для глухой провинции уместно говорить о постцивилизации. Как знать, не станет ли это на перспективу нашим общим будущим…

Однако же, как показывает практика, за некоторой чертой распада открывается новое равновесие: отток населения прекращается, на местности закрепляются те, кто приспособлен к автономному существованию и лишён амбиций в современном значении. Связь с природой, её сезонными циклами, аскетичность уклада, отсутствие того, что сейчас называется общественной жизнью – характерные признаки этой России. Алкоголизация, безусловно, даёт о себе знать, но её уровень не выше и не ниже, чем в целом по провинции, социальные же последствия, выраженные в различного рода криминале, меньше, чем для более крупных и крепких сельских округов. Общение между людьми, взаимная поддержка имеют большое значение. Бывает, что единичные жилые дома в опустевших деревнях, как хутора или заимки, разбросаны друг от друга на расстоянии километров и роскошью оказывается видеть вечером освещённые окна где-то поблизости. В этих условиях соседство порой – вопрос жизни и смерти.

Православные храмы действуют и в таких необычных условиях. К сожалению, всё большее число их остаётся без священника, переходит в число приписных, навещается раз от разу, по отдельным дням и престольным праздникам, лишено состава певчих, свечницы, истопника, сторожа и других постоянных помощников.

В наиболее сложной ситуации находятся новооткрытые храмы в глубинке. Местность, где богослужебная жизнь не прерывалось, резко выделяется на фоне других. Священник здесь – не чужак, а вполне органичная фигура, «сходить помолиться» – употребительное выражение для обитателей округи. Восстановленные же после разрухи приходы сталкиваются с проблемой внецерковной веры: в домах у большинства имеются иконы, молитвословы, люди могут соблюдать посты, отмечать церковные праздники, сохранять память о церковных обычаях, почитать святых, посещать могилы родственников, тем не менее, представления о необходимости богослужения как общего действия у них подорваны.

Таков тяжкий след атеистических десятилетий, в которые действующий храм находился зачастую за пятьдесят, семьдесят, сто километров, а тяжёлый труд и почти крепостные порядки в колхозах не позволяли предпринимать богомолья. Религиозному народному чувству ничего не оставалось, как затвориться в доме, поневоле довольствуясь простейшими доступными формами, такими как частное чтение молитв, Псалтири, Евангелия, совершение молитв по усопшим, приготовление праздничных застолий с пением духовных стихов и кантов, приём у себя в доме странников, юродивых - Божиих людей.

Так поступало старшее поколение, матери тех, кто сегодня живёт зачастую бок о бок с открывшимся храмом и заходит в него разве только на Пасху и в Крещение. Продолжительное время русский народ тосковал по храму и остро переживал отлучение от богослужения; впоследствии боль притупилась. Если не считать освящения воды, крестин и отпеваний, люди в таких местах плохо понимают, для чего нужен поп и с какой целью посещать церковь. Велико число никогда в жизни не приступавших к исповеди и Причастию, ещё более редки соборования и венчания. Священника не зовут к умирающим и болеющим, заказы на панихиды иногда передаются со знакомыми в город в виде записок. К происходящему вокруг храма соседи остаются безразличны, рассматривая его как личное дело «попа». На содержание церкви почти не жертвуют.

В таких непростых условиях служат десятки, может быть, даже сотни священников Русской Церкви, многие из которых проявляют себя, не побоюсь этого слова, подвижнически – сроднились со своими храмами, ведут самый простой и скромный образ жизни, вынуждены для пропитания заниматься земледелием, водить скотину, самостоятельно либо вдвоём с матушкой выполнять все работы по храму вплоть до выпекания просфор, разжигания кадила, пения и т.п. В наше суетливое, сфокусированное на идее личных возможностей время такое служение вполне можно сравнить с отшельничеством, совершаемым посреди духовной пустыни.

Сельский батюшка на возрождённом приходе ощущает дистанцию, оторванность от окружающих. Часто он пришлый и общается с местными по каким-нибудь разовым поводам. К характеру и образу жизни священника, в свою очередь, чрезвычайно требовательны, мельчайшие упущения рождают обиды и ропот.

Предыстория иногда выглядит так: восстановление храма в селе вызывало поддержку и интерес, многие первоначально предлагали помощь и трудились бескорыстно, но с окончанием строительно-ремонтных работ и началом регулярных служб батюшке с огромным усилием удаётся привлечь кого-нибудь в помощь на клирос, за свечной ящик, на уборку помещения. Причетниками становятся, по большинству, также пришлые – кто-нибудь из знакомых, родственников, семей идейных деревенщиков-«дауншифтеров», городские дачники в летний сезон, люди с мирских распутий со сложными судьбами, довольные тем, что обрели приют и ломоть хлеба.

Совсем другую картину можно наблюдать на приходах, не закрывавшихся в советские годы. Любовь к храму, тяга к богослужению, проявленные в простом деревенском люде, явились для меня добрым открытием. Почему так? Дело в том, что более привычен для нас интеллектуальный и идейный образ веры. Подмечено, что Православие в последнее время становится верой городов, образованного сословия. В Церковь с конца 80-х пришли те, кто имел определённые кругозор, знания и остро ощущал вследствие крушения коммунистической идеи недостаток оснований в жизни.  Церковность в глубинке по сравнению с этим имеет совершенно иное происхождение.  Это церковность, доставшаяся по наследству, вера наиболее простого слоя. Сельские учителя, служащие, врачи по-прежнему крайне чувствительны к своему положению передового, привилегированного слоя, не желают входить в смешение с остальными и стесняются проявлений религиозного чувства.

Простые сельские женщины-труженицы не боялись обвинений в невежестве и отсталости и на протяжении советского времени не оставляли Церкви. Ведь они и так стояли в самом низу общественной пирамиды… Опережающее развитие города обеспечивалось «выдаиванием» села. Еще в 70-х, когда страна, по официальной версии, достигла высот развитого социализма, рядовые колхозники работали от зари до зари практически без выходных, не имели оплачиваемых больничных и по старости получали семнадцать рублей пенсии. Мне рассказывали историю, как две сестры, городские, взялись подменять третью сестру на ферме. В конце трудодня обе едва передвигали от усталости ноги и говорили: «Зачем нужна каторга, когда у нас такая работа в колхозах».

Не без сомнений входил я в уклад сельской церкви и знакомился с прихожанами. Не могло быть речи, чтобы эти простые люди получили систематические знания о вере, были начитаны в духовной литературе, осведомлены в церковных новостях и актуальных проблемах.  Но, как оказалось,  мы легко понимали друг друга! Традиция в условиях глубинки, сильно отличающихся от городских, была жива и узнаваема! Разными путями образцы веры сохранялись, воспроизводились и достигли нашего времени. В своих сомолитвенниках я встретил осознанное отношение к богослужению и, прежде всего, к Таинствам исповеди и причастия. Евхаристический канон, чтение Евангелия очевидным образом выделялись как кульминационные моменты. Пение «Отче наш» - коленопреклонённое. Не бывало, чтобы к Чаше подходили причастники в верхней одежде. На исповедь женщины идут в тёмном платке, зато к причастию храм пестрит белыми платочками. Благодарственные молитвы выслушивают все.

Говение относительно нечастое, в том числе у причта: четыре-пять раз в году. Правило ко Святому Причащению вычитывается только самыми набожными. Помимо двунадесятых и великих праздников большим почитанием отмечена память святого Иоанна Предтечи, святителя Николая Чудотворца, пророка Божия Илии, праздник Казанской иконы Божией Матери. Панихиды по усопшим, молебны – в обычае, акафистов почти не заказывают.

На дни памяти почивших активных членов прихода священник совершает выходы на могилы. Отпевание очное в половине и более случаев. Гроб с телом заносят в храм, он стоит в приделе всю Литургию, если она служится. В годовщины раздаётся помин, обычно сладости. Есть требы, священник посещает жилища, соборует больных, причащает умирающих, постами объезжает населённые пункты, исповедует и преподаёт Святые Дары тем, кто не силах добраться до храма. Перед началом службы присутствующие подходят к священнику под благословение.

Постоянный состав прихожан невелик для сельского поселения с полутора тысячами жителей: всего 30-40 человек. Привычно, когда женщина, выходя на пенсию, начинает регулярно посещать храм. Церковность здесь – вполне легитимные занятие и образ жизни для людей пенсионного возраста. Тем не менее, процент приступавших к Евхаристии, исповедовавшихся и соборовавшихся велик, в том числе среди молодёжи.  Раз в год - Великим постом - причащаются многие, перед началом учебного года приводят детей. Причащаются также молодые парни, отбывающие на армейскую службу, те, кто готовится к лечению и операции, женихи и невесты накануне свадьбы. Венчания редки, крещения происходят в младенчестве, как правило, в  возрасте двух или трех лет.

Главная особенность таких приходов – самоорганизация. Известно, например, что восприятие человеком городской среды остаётся во многом отстранённым, формальным. Как устроены и от чего зависят большинство урбанистических связей, остаётся вне поля зрения. Коммуникации, отопление, дороги, транспорт, решение большинства хозяйственных вопросов находятся в ведении специальных организаций, и мерой взаимодействия с ними служит денежный расчёт.  Это же отношение распространяется и на организацию приходской жизни – богослужение, содержание храма, внебогослужебные дела и т. д. Городской прихожанин в большинстве случаев ощущает себя пользователем того, что подготавливает для него и других специально действующие клир, причт и работники храма. Мера ответственности за жизнь прихода невелика. Участие, в основном, выражается в денежных пожертвованиях.

Жизнь на селе устраивается иным образом. Инфраструктура, жизнеобеспечение здесь создаются общими усилиями местных властей и жителей. Домохозяйства по большей части автономны. Отопление, водоснабжение, другие удобства и коммуникации каждый обустраивает и содержит сам. За счёт домохозяйств и силами жителей мостятся дороги, проулки, строятся мостки и переходы. Храм и организация приходской жизни мыслятся в той же логике. Поддержание его в работоспособном состоянии, обеспечение богослужебных нужд – общее дело. Выборов и прочих демократических процедур не замечено, но на приходе всегда имеется инициативная группа, из которой выдвигается староста, свечница, просфорница, певчие. Выполнение обязанностей не связано с денежным вознаграждением. Жертвы на храм - как деньгами, так и продуктами, плодами земледельческих трудов - довольно существенны. За исключением крупных ремонтных работ все остальные затраты, так же как содержание священника, полностью покрываются. Надеюсь, что читатель вспомнит первую часть статьи жизни и описание трудностей, характерных для вновь восстановленных сельских приходов.

Отопление храма печное, и его осуществляют сами прихожане. Это же касается доставки воды и уборки. Накануне Рождества Христова и Пасхи в храм отряжается подкрепление для генеральной уборки. Облачения для алтаря, аналоев также меняется по уставу. Если священник одинокий, одна из прихожанок берётся стирать. Рясы, подрясник принято стирать отдельно, с благоговейными предосторожностями. Помощь оказывается в содержании сторожки и дома священника. Своими силами выпекаются просфоры. За неимением алтарников мужского пола извне алтаря возжигает кадило и делает выносы свечи специально назначенная прихожанка. Благочестивые женщины параллельно заздравному и заупокойному поминовениям на Литургии прочитывают помянники.

Наиболее замечательна в данных условиях организация клироса («крылоса»). Регент отсутствует, одна из певчих при помощи священника готовит службу. Пение унисонное и без различения гласов, за исключением известных песнопений. Стихиры, каноны чаще всего поются на четвертый глас с характерными местными интонированием и ритмикой. Прихожане вторят хору, Литургию храм поёт вместе почти целиком.  «Крылосные» довольно бегло поспевают за церковнославянским текстом, умудряясь не делать ошибок. Спевок нет, всё поётся «с листа». Чтение на церковнославянском также правильное, что довольно неожиданно, учитывая самодеятельный характер послушания. На самом деле, некоторая школа за плечами всё же есть. Её обеспечили псаломщицы, певчие предыдущего поколения, которых я не застал, но которые и в преклонном возрасте оставались на своём посту до недавнего времени. Многие из них – черницы, девушки, иногда монахини, тесно связанные с церковной традицией начала ХХ века. О них воспоминается как о «грамотных» в значении хорошего знания чинопоследований, устава, богослужебного круга.  Некоторые всю жизнь прожили при храмах, обеспечивая, помимо всего прочего, приём богомольцев из отдалённых мест, приходивших на время говений.

Доступным образом каждый вносит свою лепту в убранство храма. На праздники бывает много живых цветов, иконы оправляют в шитые рушники. Отношение к иконам, украшению храма, к местам захоронений, к молитве проникнуто большой теплотой. 

Всё это – простонародное, так же как местный выговор и довольно забавные, приближенные к пониманию местных жителей, наполненные смежными коннотациями версии церковных названий и терминов, к примеру, «крылос», «Встретенье».

Андрей Рогозянский

 

Поделитесь этой новостью с друзьями! Нажмите на кнопки соцсетей ниже ↓

Яндекс.Метрика